Легко ли быть "болтом"?

Балет Шостаковича наконец обрел сценическое воплощение
Обычно аккуратно упакованная в кулисы, привыкшая - как и все 
балетные сцены в России - к писаным декорациям и легким 
пенькам-лавочкам Новая сцена Большого театра в спектакле 
Алексея Ратманского лишилась привычных финтифлюшек. Действие 
"Болта", сочиненного Дмитрием Шостаковичем в 1931 году и тогда 
же поставленного Федором Лопуховым в Мариинке (спектакль 
закрыли после генеральной репетиции по требованию рабочих-
активистов; нынешняя постановка может считаться мировой 
премьерой), происходит на заводе. Его и создал сценограф Семен 
Пастух.
Театр пригласил Пастуха, вспомнив "Семена Котко", сделанного 
им в Мариинке. Там земля пореволюционной деревни превратилась 
в мертвый вздыбленный метеорит, из которого перли взорванные 
рельсы. Пространство было враждебно людям, как мертвое 
враждебно живому: абсолютное равнодушие. Динамику создавали 
оркестр и голоса солистов. В "Болте" задача усложнилась (хотя 
ведомый Павлом Сорокиным оркестр сделал свою работу 
фантастически хорошо): в оформлении должны были отразиться та 
горячка работы, что присутствует в музыке, тот 
производственный азарт, что позволял даже честным людям 
действовать по правилу "лес рубят - щепки летят", - и вместе с 
тем саркастический взгляд Шостаковича, вдруг включающего в 
текст провидчески-грозную интонацию. Пастух убрал кулисы и 
распахнул сцену до самых глубин - она оказалась огромной.
В колоссальном пространстве, пышущем красным светом (будто не 
сборочный цех, а доменный; художник по свету Глеб Фильштинский 
явно имел в виду и адский огонь), действуют здоровенные (от 
четырех до восьми метров ростом) роботы-сварщики. 
(Радиоуправляемые великаны, как и сам спектакль, стали 
возможны благодаря поддержке "Северсталь-Групп"). Одни 
разъезжают по сцене, другие сидят этакими горами, как 
заснувшие мифические монстры. Люди на их фоне выглядят 
подчеркнуто хрупкими - это и есть главный эффект.
Человеческое, живое, несовершенное - в окружении железного, 
проверенного, неспособного к сомнению. Главный герой - рабочий 
Денис. В 1931 году Лопухов дал героям имена артистов (персонаж 
был Ленькой); Ратманский последовал примеру главного балетного 
экспериментатора - теперь героя нарекли в честь Дениса Савина. 
Изменилось не только имя - изменился человек. Точнее, он 
появился. Вместо карикатурного вредителя - страдающий парень: 
его бросила девушка - комсорг Настя (Анастасия Яценко), 
сбежала к комсомольскому активисту, и у Дениса все валится из 
рук. Когда все заняты остервенелой работой (у всех - от 
наладчиков до уборщиц - свои танцы, особенно хороши машинистки 
- легкие детальки городка в табакерище), он присаживается на 
колени к гиганту-роботу и хочет тихонько что-нибудь съесть. Не 
получится: его обнаруживает комсомольский активист (Ян - 
танцовщик Ян Годовский), тут же сообщает начальству, и парня 
увольняют.
Разгул несоветских людей в пивной, драка с Яном и пьяное 
желание отомстить - по просьбе Дениса беспризорник Ивашка 
(Морихиро Ивата) подкладывает болт в самый важный станок. 
Авария, Денис сообщает дружинникам, что виноват Ян, - его 
арестуют; но раскаявшийся Ивашка обличает истинного виновника. 
Дениса уводят, Ян и Настя усыновляют Ивашку. Весь второй акт 
счастливому мальцу снится, как он ловит диверсантов и смотрит 
парад Красной Армии.
Парад этот - буквально парад аттракционов. Хореографических, 
режиссерских, а часто объединенных (проход самокатчиков с 
легкой усмешкой над баядерочными тенями). Народ с особым 
восторгом реагирует на самые простые хохмы вроде шастающего по 
сцене в ластах диверсанта с миной (заслуга Геннадия Янина, 
сконцентрировавшего в минутной роли весь шарм кукольных 
антисоветских злодеев) или выхода четверки в противогазах. Но, 
собираясь ставить "балет для кордебалета" (сказано в 
интервью), Ратманский все же лучшие куски сочинил для 
солистов.
Не для многообразной машины из сорока восьми человек (хотя 
сцена физзарядки замечательна и доказывает, что кордебалет 
Большого может работать синхронно, если захочет). Для 
двадцатилетнего мальчишки, с первого сезона показавшего себя 
современно работающим танцовщиком, - отчаянная вариация 
Дениса, расталкивающего руками и ногами пространство, будто 
сжавшееся после побега Насти. Для Годовского, вечного 
исполнителя вторых ролей, который (вздох) никогда не будет 
премьером, потому что немасштабен, - вариация почти 
героическая, с четко прописанным отзвуком сдержанности. 
Сдержанности, создаваемой невидимым мундиром. И вариация Насти 
во втором акте - преувеличенно счастливая, увиденная во сне 
мечтающим о домашней жизни беспризорником. Видно, как 
интересны Ратманскому люди, как нравится ему сочинять танцы 
для живых, еще способных к развитию и не заковавших себя в 
броню гордыни танцовщиков. Не секрет, что у него ухудшаются 
отношения с нынешними звездами, требующими премьер лично для 
себя, но отказывающимися от тех ролей, что предлагают, или не 
особенно старающимися выучить текст. Возможно, это более 
личный балет, чем кажется на первый взгляд. О творческом 
человеке и механизме Большого театра, к примеру.
Да, в счастливом сне бывшего беспризорника Дениса расстреляли.